Mithrilian

В начале ноября 1813 года император Наполеон вернулся в Париж. Имей Первая империя представительскую форму правления, Бонапарту пришлось бы ответить на ряд неприятных вопросов.

Куда делась уже вторая шестисоттысячная армия, с таким трудом собранная Францией? Почему французской дипломатии не удалось предотвратить переход австрийского тестя императора в стан врага? В чём причины военных поражений, сопровождавших наполеоновское оружие всю Германскую кампанию? Почему развалился Рейнский союз? Каково положение в Испании, какую роль играет теперь в Италии императорский зять Мюрат? Правда ли, что в Нидерландах восстание, а пруссаки уже перешли границу?

Если бы император не был общепризнанным военным гением, два сокрушительных поражения подряд могли бы дорого ему стоить. Но он им был, а вот с представительством в Империи было плохо. Сенаторы и депутаты, однако, имелись — деталь, которая не должна удивлять хоть сколько-нибудь знакомого с историей человечества. Император потребовал от Франции чрезвычайных налогов и немедленного призыва трёхсоттысяч новобранцев. Один из государственных мужей робко предложил смягчить формулировки сенатского указа. Наполеона прорвало:

— А зачем скрывать правду? Веллингтон уже топчет на юге землю Франции, русские угрожают нам с севера, пруссаки, австрийцы и баварцы идут с востока. Какой стыд! Веллингтон во Франции, а народ не поднимается поголовно, чтобы изгнать его! Все мои союзники покинули меня. Изменники-баварцы даже хотели отрезать меня при отступлении, но наголову разбиты. Никакого мира не может быть, прежде чем я сожгу Мюнхен. На севере снова образовался триумвират, тот самый, который разделил между собой Польшу. Я требую у Франции 300 тысяч человек. 100-тысячный лагерь я организую в Бордо, второй — в Меце, третий — в Лионе. С нынешним набором и с тем, что осталось от прежних, у меня будет миллион войск. Но мне нужны взрослые люди, а не дети, которые лишь наполняют госпитали и мрут от усталости в дороге.

Кто-то подобострастно поддакнул про священность французской земли.

— А Голландия! Отдать Голландию! Лучше уж уступить её морю. Господа! Вы должны воодушевить народ. Вы, лучшие люди страны, должны подать личный пример. А что я слышу? Я только и слышу, что твердят о мире, в то время когда по всей Франции должны звучать призывы к войне.

К войне, к войне! Но «солнце Аустерлица» уже не грело Францию, как прежде. Запуганные депутаты Законодательного корпуса — жалкой, безвластной структуры, созданной императором взамен распущенного им Трибуната, — решились… нет, не на несогласие, конечно, но на опасение. Небольшая комиссия из пяти смельчаков поднесла Бонапарту адрес, умоляя его публично заявить о готовности к компромиссному миру. Наполеон вызвал законодателей к себе, устроив им показательную порку:

— Я запретил печатать ваш доклад, потому что он возмутителен. Вы представляете не народ, а департаменты. Но в своём докладе вы берёте на себя роль посредников между государем и народом. Я и только я — единственный представитель народа. Кто из вас смог бы выдержать такое бремя? Трон — это всего лишь кусок дерева, обитый бархатом. Я один выражаю волю народа. Если Франция хочет иметь другую конституцию, пусть она ищет другого государя.

— Противник ведёт войну в основном против меня, а не против Франции, но разве из-за этого можно пожертвовать честью Франции? Не жертвую ли я для достижения мира моим честолюбием и чувством превосходства? Не считаете ли вы мои слова проявлением гордости? Пусть даже и так. Но мне есть чем гордиться — я храбрый воин, и именно мне Франция обязана своим величием.

— Итак, доклад ваш недостоин ни Законодательного корпуса, ни меня. Идите, я прикажу напечатать ваш доклад в «Мониторе» с замечаниями. Если бы я и в самом деле был виноват, вам не следовало публично упрекать меня. Грязное бельё не стирают у всех на виду. А в заключение скажу вам, что Франция больше нуждается во мне, чем я во Франции.

Voulez-vous la guerre totale?

p.s. Корпус, однако, разогнали, а доклада — не напечатали. Император надул.